Вежливые люди
ВЛ / Статьи

Становление капитализма: Младенцев... разрубали на куски на глазах у родителей

12-07-2015, 16:22
...
914
 

Становление капитализма: Младенцев... разрубали на куски на глазах у родителей

Корни американского развития

В ранней истории капитализма можно различить два основных периода.

В течение первого периода (он охватывает XVII столетие) капитализм одержал решительную победу в борьбе с феодальной системой в Англии, причем основным политическим моментом этой борьбы явилась кромвелевская революция 1640 года.

Затем новый правящий класс — буржуазия, напуганная сепаратистскими и уравнительными требованиями ее левого крыла и масс, участвовавших в ее борьбе, изменила делу революции в реставрации 1660 года, заключив сделку с крупными землевладельцами.

Однако реставрация никоим образом не лишила революцию ее основного характера — иными словами, ее антифеодального содержания. Когда возникла угроза, что контрреволюционное движение может зайти слишком далеко, буржуазия, подталкиваемая демонстрациями и местными восстаниями бедноты, осуществила «Славную революцию» 1689 года, которая утвердила главенство парламента при сохранении, однако, компромисса с земельной аристократией.

Второй период характеризуется возникновением промышленной революции конца XVIII — начала XIX столетий, ускорившей развитие капитализма.

Первый этап и самое начало второго — вот тот отрезок времени, на протяжении которого разыгралась драма колониального периода Соединенных Штатов. Отсюда вытекает теснейшая экономическая, политическая, идеологическая и культурная связь, существовавшая между Европой (в первую очередь Англией) и колониями, причем подчинение колоний Европе составляет решающую черту раннего периода американской истории.

Это вовсе не означает, что, как писал еще свыше полувека назад покойный Эдуард П. Чини, «история Америки является ветвью истории Европы». Не означает это и того, что колониальное развитие, как писал в 1958 году Дэниэл Д. Бурстин, было преимущественно, если не исключительно, американским, так что:

«Чем больше мы начинаем постигать местное происхождение их [«отцов-революционеров»] идей, тем меньше нуждаемся в том, чтобы выискивать для них космополитическую философскую родословную или пытаться объяснить их как идеи, лишенные местной обители, а якобы носившиеся «в воздухе» по всему миру.

Побудительные причины революции обратятся в бессодержательную фразу. Философы европейского Просвещения, которых притащили на суд историков в качестве мнимых отцов революции, могут тогда показаться имеющими столь же отдаленное отношение к делу, как и виновник-кузен, внезапно появляющийся в последней сцене скверной мистерии»1.


Истина скорее заключается в наличии в американской колониальной эволюции и истории взаимопроникновения местной арены действия и ее требований, с одной стороны, и имперской арены действия и ее требований — с другой.

Своеобразно и специфически американское предстает и функционирует в рамках английского господства и контроля; последний факт оказывает решающее влияние на природу колониального развития, которое одновременно испытывает сильнейшее влияние со стороны первого факта. Появление частного не отрицает существования всеобщего.

Из европейского происхождения колоний часто выводится еще одно заключение, которое уместно рассмотреть здесь, на пороге нашего труда. И опять-таки мы можем обратиться к книге Чини для иллюстрации раннего и энергичного выражения этого общепринятого взгляда:

«Со времени образования колоний единственным значимым населением Америки были потомки европейцев».

Ничего столь же четкого и резкого нет в недавно вышедшем труде Бурстина, но тем не менее и его содержание вполне следует указанной традиции. Иными словами, Бурстин представляет американских индейцев в качестве препятствия, которое должно было быть устранено как объект американской истории.

Он заключает поэтому, что любая политика, направленная на гуманное обращение с индейцами (вроде той, какая проводилась квакерами), была нелепой и дорогостоящей; он даже изображает одно восстание пенсильванских индейцев как «жаркий костер, разожженный полустолетием квакерского великодушия и непротивленчества по отношению к индейцам» (стр. 58), как-будто подобные восстания не вспыхивали в областях, не «страдавших» избытком великодушия и непротивленчества, и как будто сопротивление индейцев не вызывалось вторжениями и зверствами самих же белых.

Что же касается той прослойки колониального населения, которая прибыла первоначально не из Европы, а из Африки (и ко времени революции достигала 20 процентов общей численности населения), то Бурстин не постыдился написать фразу, настолько изобличающую его в невежестве и настолько пропитанную шовинизмом, что, право, лучше бы он пощадил своих читателей: «Неотесанные негры-рабы, лишь поколение или два назад покинувшие африканские джунгли, обучались роли крестьянина» (стр. 103).

В действительности с самого раннего периода, несмотря на тот факт, что начальный толчок колонизации Америки был дан Европой, на самый процесс колонизации и содержание ее истории весьма значительное влияние оказывали наличие и деятельность населения африканского и индейского происхождения.

Это действительно уникальная черта американского развития, но хотя в иных целях Бурстин усиленно выпячивал и даже преувеличивал чисто «американское» содержание истории Соединенных Штатов, в данном отношении он почему-то прошел мимо представлявшейся благоприятной возможности.

Европа, Африка и Америка

Важнейшими чертами развития капитализма на первом и втором этапах его истории являлись: движение за огораживание земель, которое, наряду с другими насильственными средствами, привело к сгону с насиженных мест десятков тысяч крестьян; хищнические действия в Африке и порабощение значительной части ее населения; разграбление Америки и порабощение (в некоторых случаях, как, например, на территории нынешнего Гаити, почти полное истребление) ее первоначальных обитателей, а также колонизация Западного полушария в целях более постоянной и систематической эксплуатации; наконец, покорение Азии, которое совершалось то более, то менее успешно, но всегда приносило весьма значительное увеличение богатств и могущества.

Все эти процессы находились во взаимной связи друг с другом; первые три имеют теснейшее касательство к начальному периоду американской истории. Рассмотрим же вкратце некоторые аспекты этого взаимоотношения.

Капиталистическая революция ознаменовалась быстрым накоплением капитала, обладавшего большой текучестью.

В деле повышения нормы прибыли, извлекавшейся из такого накопления, и расширения рынков сбыта для продукции растущей капиталистической экономики особое значение приобрели заморские предприятия.

В то время как в странах, где разрыв с феодализмом оказался наименее полным — как это было во владениях Испании и Португалии, — подобные колониальные операции осуществлялись непосредственно под эгидой и контролем короны, в других районах, таких, как владения Англии и Голландии, те же операции осуществлялись через посредство смешанных форм и под покровительством различных сил.

Так, во владениях Англии возникли три типа колоний — королевские колонии (Royal colonies), находившиеся под непосредственным влиянием короны, собственнические колонии (Proprietary colonies), где корона наделяла определенных лиц экономическими и политическими правами, и, наконец, колонии, наделенные королевской хартией (Chartered colonies), где те же права получали от короны акционерные компании. Именно в последних обнаружилась тенденция к наибольшему отделению от монархического контроля.

Акционерные компании представляли собой коллективную собственность групп купцов и промышленников, вкладывавших различные суммы капиталов. Компании эти развились из «Общества предприимчивых купцов» (Society of Merchant Adventurers), пора деятельности которого приходится на XV столетие и которое само отражало переход от феодализма к капитализму.

Правда, операции этого общества носили более местный характер и само оно было выражением более низкой ступени капитализации; но в то же время оно служило предвестником компаний, построенных по акционерному принципу.

Первые такие компании были вызваны к жизни целями использования торговых возможностей северо-восточной Европы (как, например, Московская компания), Ближнего Востока (Левантийская компания) или Африки (королевская Африканская торговая компания). А от них оставался только один шаг, при условии получения доступа к богатствам Нового света, к образованию различных акционерных компаний (зачастую состоящих из одних и тех же лиц), ставивших своею целью проникновение в Америку и эксплуатацию этого континента.

И действительно, эти компании, вроде Лондонской компании или Плимутской компании (названных по имени своих баз в метрополии), вооруженные хартиями короля, принялись колонизовать свои владения с целью извлечения из них прибылей.

Процесс, при помощи которого был разрушен феодализм, имел своим результатом сгон с земли тысяч крепостных и держателей. Этот отрыв людей от привычных условий существования породил ужасающую нищету, широкую безработицу и массовое бродяжничество. А это в свою очередь вызвало серьезную напряженность социальной обстановки и создало большую опасность для богачей и их государства.

Однако развитие капитализма не только породило это «излишнее» и опасное население в метрополии; оно сделало также доступными новые миры по ту сторону морских просторов. Именно в этих новых мирах — в первую очередь в Америке, поскольку речь идет о XVI столетии, — европейцам суждено было открыть колоссальные природные ресурсы и громадные земельные пространства.

Но эти колоссальные ресурсы и значительные земельные массивы, особенно в северной части Америки, где предстояло сосредоточить свои усилия Англии, сочетались с весьма редким населением и, следовательно, с недостаточным обеспечением рабочей силой. И хотя природные ресурсы этого северного полушария рисовались грандиозными, они оставались бы потенциальными до тех пор, пока отсутствовала рабочая сила — творец всех ценностей на земле.

Вот почему эти два спутника перехода от феодализма к капитализму естественным образом дополнили друг друга, как указывали уже современники. Так, например, сэр Хэмфри Гилберт, сводный брат сэра Уолтера Рэли и сам видный воин и исследователь, писал в 1574 году:

«Мы могли бы обжить некоторую часть этих стран [в Новом свете] и поселить здесь тех бедствующих граждан нашей страны, которые ныне доставляют много хлопот государству и из-за нужды, гнетущей их на родине, принуждены совершать мерзостные преступления, отчего их каждодневно вздергивают на виселицах».

Испанский посол в Англии доносил в 1611 году монарху, следившему ревнивым и боязливым взором за деятельностью англичан: «Первейшая причина, побуждающая их колонизовать эти земли, — стремление дать отдушину уйме оставшихся без дела несчастных людей и тем отвратить опасности, которые могут грозить с их стороны».

А вот как формулировала тринадцать лет спустя Лондонская компания цель своей колониальной деятельности: «Устранение избытка бедных людей, составляющих пищу или топливо опасных мятежей, и оставление тем самым большего достатка для поддержания тех, кто остается в стране». Все эти современные свидетельства упускали из виду ряд других важных соображений, но то, на которое они указывали, действительно имело первостепенное значение.

Иллюстрацию взаимопроникновения указанных процессов можно продолжить и дальше. Так, фактическое завоевание большой части Нового света испанцами и португальцами привело к тому, что в Европу широким потоком хлынуло золото и серебро, а купцы стали получать неслыханные прибыли, за счет которых они образовали фонд капиталов, значительно облегчивший им дополнительные капиталовложения в заморские и колониальные предприятия.

Кроме того, умножение колоссальных прибылей купеческих семейств толкнуло многие из них на путь вложения своих свободных капиталов в текстильную, кожевенную, шерстяную и металлообрабатывающую промышленность; а это в свою очередь усилило процесс вытеснения феодальной экономики капиталистической и выросшие на этой почве требования заморских рынков сбыта, призванных поглощать продукцию промышленности.

Крутой подъем цен, сопровождавший данный процесс, способствовал стремительному росту прибылей, но одновременно он усугубил и без того нищенское положение масс, так как реальные заработки бедняков неуклонно снижались. О том, что происходило, можно судить по следующим данным: в Англии цены с 1501 по 1650 год возросли примерно на 250 процентов, а рост заработной платы отставал настолько, что реальные заработки в 1700 году составляли не более 50 процентов по сравнению с уровнем 1500 года.

Не удивительно, что Джон Уинтроп, первый губернатор колонии Массачусетс-Бей, объясняя иммиграцию из Англии, заявил: «Для Англии все большей тягостью становятся ее обитатели»; а королева Елизавета, совершив поездку по своим владениям, воскликнула: «Везде бедняки!»

Таким образом, с самого начала английские колонии служили предохранительными клапанами для снижения высокого социального давления, образованного эксплуатацией и угнетением в европейских государствах, и это положение сохранялось даже в начале XX столетия.

Англия, Шотландия, Ирландия, Франция, Германия, Италия, Греция, Швеция, Польша, Россия и другие страны были тем резервуарам, откуда на протяжении столетий двигались на Запад миллионы тружеников, принося с собой свое мастерство, свою силу и свои чаяния.

Рабство и капитализм

Первым по времени районом вне Европы, вызвавшим праведные воздыхания благочестивых миссионеров, привлекшим к себе благосклонные взоры алчных купцов и освященные мечи милостивых государей, явился тот земельный массив, который был расположен ближе всего и который нужно было обогнуть, чтобы достичь сказочных богатств Азии, — иными словами, Африка.

Начало военному покорению Африки и порабощению части ее населения в новое время было положено Португалией в середине XV столетия; в последующие годы к этому прибыльному предприятию присоединились Испания, Англия, Франция и Голландия.

Начало современной африканской работорговли на полстолетия предшествовало путешествию Колумба в Западный мир. Первым шагом явились налеты европейцев на западноафриканское побережье и захват ими, посредством довольно грубых и самочинных действий, местных жителей для продажи их на европейских рынках, преимущественно (поскольку речь идет о первых годах работорговли) в Португалии и Испании.

Самое раннее уцелевшее документальное свидетельство об экспедиции с целью поимки рабов — это дневник Азурары, возглавившего один из налетов португальских работорговцев, предпринятый в 1446 году. Оно типично для сотен документальных свидетельств, которым предстояло появиться на свет в будущем, и мы вправе подробнее остановиться на этом событии и ознакомиться с ним по описанию, сделанному его ведущим участником.

Корабль Азурары пристал к берегу в центральном районе западного побережья Экваториальной Африки. Солдаты кучей ринулись на берег, захватили в плен нескольких любопытствующих и сразу же устремились во внутренние области в поисках новых жертв. Здесь они обнаружили поселение; что же касается остального, то мы обратимся непосредственно к документу:

«Они обратили свои взоры в сторону деревушки и увидели, что негры вместе с женщинами и детьми второпях покидали свои хижины, заметив приближавшегося врага. Однако они [португальцы] с именем св. Якова, св. Георгия, а также своей родины Португалии на устах сразу же набросились на них, убивая и захватывая в плен всех, кто попадался под руку. Вот тогда-то вы могли бы насмотреться, как матери бросали своих детей, а мужья — жен, чтобы как можно скорее избежать опасности.

Одни прятались в воде; другие надеялись спастись, спрятавшись под своими хижинами; третьи запрятали своих детей в лежавшие на берегу морские водоросли (где их и нашли позднее наши люди), надеясь, что там они останутся незамеченными.

И наконец наш господь бог, воздающий награду за каждое доброе деяние, пожелал, чтобы за тяжкий труд, который они взяли на себя, служа ему, они одержали в тот день победу над своими врагами, а также получили вознаграждение за все свои усилия и траты, ибо они захватили в плен указанных негров — мужчин, женщин и детей — в количестве 165 человек, и это не считая тех, кто погиб и был убит».

Как свидетельствует приведенная цитата, с зверством, обнаруженным в этом деле, могло поспорить одно лишь религиозное ханжество. Так, среди судов, использовавшихся в операциях по работорговле любимым морским героем «доброй королевы Бесс»[2] — сэром Джоном Хокинсом, два корабля носили названия «Иоанн Креститель» и «Иисус».

Этот процесс грабежа и резни — самое прибыльное, за исключением войны, из всех деловых предприятий, знаменующих эру капитализма, — длился свыше четырех столетий; по жестокости он не имеет себе равных во всех ужасающих анналах человеческого угнетения. И как центральная черта процесса первоначального накопления капитала он является главным составным элементом истории капитализма — американского капитализма в особенности.

На протяжении первых пятидесяти лет операции по работорговле служили средством обеспечения рабочей силой плантаций южной Португалии и рудников Испании, а также обеспечения указанных стран, Франции и Англии домашними слугами. Затем, с открытием обоих американских континентов, которые нуждались прежде всего в выносливой рабочей силе, знакомой с горным делом и сельским хозяйством, была утверждена особая функция Африки как крупного резервуара значительной части этой рабочей силы.

В этом-то, очевидно, и должна была заключаться, с точки зрения капиталистической экономики и этики, роль Африки — роль, имевшая особое значение для Северной Америки, в первую очередь для тех ее районов, которым предстояло стать Соединенными Штатами. Особое значение для Северной Америки она имела потому, что в момент появления там европейцев на всей территории, носящей ныне названия Канады и Соединенных Штатов, насчитывалось не более миллиона жителей («индейцев», как прозвали их европейцы), из которых на всю область от Мэна до Флориды и от океана до Аппалачских гор приходилось, вероятно, лишь около 200 тысяч мужчин, женщин и детей.

В связи с нехваткой коренного населения, труд которого можно было эксплуатировать, возникла необходимость в массовом ввозе рабочей силы; в первую очередь она нужна была, и именно в значительных количествах, той плантационной экономике, которую предстояло создать в благоприятных климатических и почвенных условиях, обнаруженных европейцами в зоне от нынешней Флориды до Мэриленда.

А плантационная экономика, в противовес системе ведения сельского хозяйства с помощью многочисленных фригольдеров, представляла особый интерес для правителей Англии, так как она давала в их руки лучшее средство держать под своей властью громадную рабочую армию, необходимую для производства сырьевых материалов, отсутствовавших в самой метрополии.

Для такой экономики требовались многочисленные, лишенные собственности и относительно несвободные рабочие кадры. Значительную часть населения этой категории, преимущественно в форме кабальных слуг (о которых подробнее речь пойдет позднее[3]), предстояло поставлять метрополии и другим районам Европы.

И все же бОльшая часть европейского населения нужна была в самой Европе; оголить собственный континент — значило бы нерасчетливо убить курицу, чтобы поживиться ее золотыми яйцами. Кроме того, сотни тысяч рабочих со временем понадобились в колоссальной области, расположенной к северу от Мэриленда, где и сельскохозяйственные (культуры и форма ведения экономики стали совершенно иными.

Путь к ввозу рабов для работы в Английской Америке из густо населенных областей Центральной и Южной Америки был закрыт, так как эти территории уже подпали под господство Испании и Португалии и эксплуатировались ими. Не было возможности ввозить рабов и из Азии, так как, во-первых, покорению Азии суждено было случиться лишь спустя много поколений после путешествия Колумба, а во-вторых, даже независимо от этого, силы и техника европейских государств в ту пору были еще недостаточно развиты, чтобы справиться с проблемой транспортировки рабов морским путем из Азии в Америку.

В условиях, существовавших в XVI и XVII столетиях, возможно было единственное решение — и оно было избрано: покорение и порабощение Африки. Здесь находился континент площадью чуть ли не в 30 миллионов квадратных километров, расположенный достаточно близко и к Европе и к Америке, чтобы он мог быть освоен средствами наличной техники.

Кроме того, он был населен миллионами людей, находившихся на сельскохозяйственной стадии цивилизации; здесь в течение многих столетий они разводили прирученный рогатый скот, выплавляли железо (в Африке этому научились, вероятно, раньше, чем во всем остальном мире), ткали хлопчатобумажные материи, выделывали мыло, стекло, гончарные изделия, одеяла.

Надо еще отметить, что в отличие от индейцев африканцы, порабощенные и привезенные в Америку, находились в чужом краю и, совершая побег или оказывая сопротивление, не могли рассчитывать на помощь своего народа и его социальной организации. Напротив, порабощенные в Африке и привезенные в Новый свет, они оказывались в буквальном смысле слова в цепях, на чужой земле, за тысячи миль от родины и всецело во власти вооруженных до зубов безжалостных хозяев, поддерживаемых всеми силами государственного карательного аппарата.

Операции по работорговле приносили богачам всей Европы, а позднее и купцам Нового света, в первую очередь — Новой Англии, баснословные прибыли, позволявшие за одно-два плавания удвоить и даже учетверить первоначальные капиталовложения. Именно на основе работорговли расцвели в значительной мере такие порты, как, например, Бристоль и Ливерпуль, Перт-Амбой и Ньюпорт.

В этом смысле порабощение африканского континента имело первостепенное значение для развития всемирного капитализма, точно так же как интенсивная эксплуатация Африки, начавшаяся в конце XIX столетия, стала первостепенным фактором мощи всемирного империализма. О размахе этих операций в денежном выражении дает представление тот факт, что стоимость более чем 300 тысяч рабов, перевезенных на 878 ливерпульских судах за десять лет — с 1783 по 1793 год, превысила 15 миллионов фунтов стерлингов; и это данные только по одному порту за одно десятилетие.

Гораздо труднее определить размах этих операций в людском выражении. За 400 лет торговли африканскими рабами в Западное полушарие было привезено живыми примерно 15 миллионов африканцев.

Однако на каждого негра, достигавшего живым этих берегов, приходилось пять-шесть мертвых — погибших в войнах в Африке, во время передвижения невольничьих караванов к побережью, в загонах, где им приходилось дожидаться прибытия судов работорговцев, в частых восстаниях на борту самих судов и, наконец, в течение ужасного шести?, восьми? или десятинедельного «среднего перехода»[4]. А каковы были потери во время «среднего перехода», можно судить по одному примеру, указываемому д?ром Дюбуа в его классическом исследовании «Ликвидация торговли африканскими рабами»: королевская Африканская компания погрузила с 1680 по 1688 год около 60 тысяч рабов, из которых свыше 14 тысяч умерли на море.

Это означает, что за четыре столетия, с XV по XIX век, Африка потеряла порабощенными и убитыми 65—75 миллионов своих сыновей и дочерей, являвшихся к тому же отборной частью населения, так как никто обычно не обращает в рабство старцев, калек и больных. Нельзя не признать одним из чудес истории, что народы Африки выдержали это беспримерное испытание и что ныне они более многочисленны и более высоко организованны, чем когда-либо прежде, и больше того — находятся на пороге полного национального освобождения.

И все же, бесспорно, главный вклад Африки в развитие европейского капитализма и американских колоний — следовательно, и американского капитализма — составила неторговля рабами, как бы прибыльна она ни была. Главный вклад Африки заключался скорее в самом рабстве, в даровом и принудительном труде миллионов негров на протяжении двух с лишним столетий.

Раскрывая причины быстрого и могучего роста американского капитализма, историки указывали — и указывали совершенно правильно — на ряд факторов: колоссальные размеры и сказочные богатства Соединенных Штатов, неучастие Соединенных Штатов в нескончаемых и опустошительных войнах Европы, которые ослабляли их конкурентов, а американской буржуазии позволяли получать громадные прибыли; иммиграцию на протяжении многих поколений миллионов европейцев, азиатов и латиноамериканцев с их мастерством, силой (и рознью, облегчавшей их подчинение и эксплуатацию); наконец, длительное существование буржуазно-демократической республики — идеальной государственной формы в период раннего развития и созревания капитализма.

Все эти факторы действительно очень важны, и ниже нам еще не раз представится повод сослаться на них.

И все же не менее важен, чем любой из перечисленных, был тот факт, что в границах развивающегося американского капитализма на протяжении почти трехсот лет проживала значительная прослойка населения (от 10 до 20 процентов его общей численности), которая была в буквальном смысле слова порабощена.

Эксплуатация в этих условиях достигала наиболее интенсивной формы, и прибыли от хлопка, сахара, риса, табака, пеньки, золота, угля и древесины — плодов труда этих миллионов тружеников — исчислялись многими миллиардами. И все это — не считая той ценности, которую негритянское рабство представляло для правителей страны в плане ослабления рабочего движения и поддержки реакции в целом.

Однако вопрос о значении рабства негров довольно сложен, ибо если с точки зрения наиболее полного развития капитализма рабство стало главным препятствием, то с точки зрения экономического покорения американского континента и раннего накопления капитала порабощение негритянского народа явилось неотъемлемым элементом возникновения и роста американского капитализма.

Колонизация и индейцы

Политика Англии по отношению к исконному населению колонизованных областей была, как правило, политикой геноцида. Территорию, на которой в дальнейшем были образованы тринадцать колоний, населяли две крупные группировки племен; это были ирокезы и алгонкины, общая численность которых достигала примерно 200 тысяч человек.

По своей культуре они находились на ступени палеолита, а единственным прирученным животным у них была собака. Жили они охотой, рыболовством и земледелием в его весьма примитивной форме; значительная часть труда, а также некоторые функции управления лежали на обязанности женщин.

Земля находилась в общем владении, и только охотничьи права на те или иные участки могли передаваться определенным группам населения (а также отчуждаться) по договору. Вожди по своему положению не шли ни в какое сравнение с европейскими монархами; это были скорее старейшины, обязанные своим влиянием проявленным ими способностям и чертам своего характера; их решения никогда не были результатом только их воли и не были обязательными для других до тех пор, пока они не получали коллективного одобрения.

(Белые захватчики оказались не в состоянии понять эти социальные учреждения и предпочитали рассматривать индейское общество с точки зрения европейских законов и нравов — извращение, которое часто лежало в основе разглагольствований о новых «доказательствах» индейского «вероломства».)

Английские правители были порождены тем обществом, где жизнь их собственных подданных (особенно когда дело касалось бедняков) ценилась очень дешево; так, кража каравая хлеба являлась преступлением, караемым смертной казнью. Эта бесчеловечность — отражение стяжательского общества — проявилась в самом худшем виде, когда с ней соприкоснулись индейцы. Ведь это был народ, владевший богатствами и землями, которые составляли предмет алчных вожделений вторгнувшихся европейцев; к тому же, исповедуя языческую религию, он обнаружил фанатическое пренебрежение к «несомненно более высоким» правам набожных белых христиан.

То, что последовало, Марк Твен выразил одной фразой: благочестивые захватчики, писал он, «сначала бросились на колени, а потом на туземцев». Не было такого метода, который оказался бы слишком зверским для претворения в жизнь правительственной политики покорения и истребления индейцев. Методы эти разнились от назначения наград во столько-то фунтов стерлингов за каждый скальп индейца — мужчины, женщины или ребенка — до бактериологической войны в форме распространения одеял, зараженных микробами оспы.

Из бесчисленных примеров раннекапиталистических методов завоевания достаточно привести два.

Первый исходит от губернатора Плимутской колонии Брэдфорда. Вот что он пишет о предпринятом в 1637 году нападении на пекотов, обитавших на берегах Мистик-Ривер, которое ознаменовалось сожжением индейских жилищ:

«Страшно было глядеть на это зрелище, видеть, как они жарятся в огне, а потоки крови гасят пламя; смрад и вонь поднялись неописуемые. Но победа показалась сладостным плодом этих жертвоприношений, и наши люди воздали за нее благодарение богу».

Другой пример — причем не менее типичный — заимствован из истории голландского губернатора Нового Амстердама (как тогда назывался Нью-Йорк) Кифта, замыслившего в 1643 году осуществить операцию по выкорчевыванию индейцев в окрестностях Манхеттена. Однажды ночью он направил солдат совершить внезапное нападение на раританскую[5] деревню. Вместе с губернатором этой ночью находился Давид де Фрис, один из главарей голландских колонистов. Ему и принадлежит следующее описание:

«Я услышал душераздирающие вопли. Подбегаю к валу форта… Ничего не видно, только полыхает пламя да слышны крики индейцев, убиваемых во сне… Когда настал день, солдаты возвратились в форт. Они перерезали восемьдесят индейцев и пребывали в убеждении, что совершили деяние, достойное римской доблести… Младенцев отрывали от материнской груди, разрубали на куски на глазах у родителей и бросали разрубленные тела в огонь и воду.

Других сосунков привязывали к дощечкам, а потом кромсали, разрубали, прокалывали и прирезывали с таким остервенением, что даже каменное сердце было бы тронуто этим зрелищем. Некоторых швыряли в воду, а когда отцы и матери пытались спасти их, солдаты не давали им выбраться на берег, так что и родители и дети утонули».

Но не было и нет ничего такого, чему не нашлось бы оправдания; для этих зверств современники тоже нашли весьма убедительные объяснения. Так, Роберт Грей, автор одного из наиболее ранних образцов «ратоборствующей» литературы — «Удачи в Виргинии!» (1609 год), — заявил:

«Земля… это поместье, дарованное богом человеку. Но бо?льшая часть ее заселена и беззаконно узурпирована дикими животными и неразумными существами, или грубыми дикарями, которые по причине своего безбожного невежества и богохульственного идолопоклонства хуже самых диких и свирепых животных».

Более смертоносными, однако, чем даже пули и огонь европейцев, оказались для индейцев болезни, которые занесли пришельцы и против которых индейцы не выработали никакого иммунитета. Так, например, за два года до прибытия «пилигримов» в Плимут подавляющее большинство индейцев, населявших нынешнюю Новую Англию, вымерли от чумы, которой они, по-видимому, заразились от рыбаков, промышлявших у побережья в районе Мэна. Маисовые поля почти целиком уничтоженного племени — таковы были те земли, которые «пилигримы» присвоили по своем прибытии.

Таким образом, белые колонизаторы принесли индейцам смерть и разрушение, а с их стороны встретили стойкое и героическое сопротивление, составляющее одну из великих саг человеческой истории. Это, однако, трагическая сага, так как индейцы, враждовавшие между собой, уступавшие, как правило, по численности противнику, на стороне которого к тому же имелось громадное превосходство в вооружении, наконец, необычайно подверженные новым болезням, занесенным захватчиками из Европы, в конечном счете потерпели поражение. Не лишне отметить, что там, где возобладали известная порядочность и честность — как в случаях с Уильямом Пенном и Роджером Уильямсом, — индейцы поддерживали с белыми братские отношения.

От индейцев же колонизаторские державы получили не только их земли и богатства, но также мастерство и технику, без которых все колонизационное предприятие должно было бы кончиться провалом. В известной мере эти приобретения явились результатом самого конфликта — и в первую очередь здесь следует отметить новый способ ведения войны, которому в дни Американской революции суждено было сыграть решающую роль в завоевании независимости. Однако большей частью вклад индейцев был внесен в порядке добровольных актов помощи.

Так, именно индейцы научили пришельцев, как расчищать первобытные леса и делать землю пригодной для обработки. Они же научили белых, как сеять маис и табак, горох и бобы, тыкву и кабачки, дыню и огурцы; как приготовлять кленовый сахар; как использовать рыбьи головы в качестве удобрения; как охотиться на диких животных, ставить на них капканы и выделывать их шкуры; как делать челны из березовой коры (без которых колонистам никогда не удалось бы проникнуть в дикие чащи); как печь съедобные моллюски на взморье.

Тропинкам индейцев предстояло стать трактами колонистов (точно так же, как многим из этих трактов предстояло стать дорогами автомобильной эры). Одним словом, индейцы научили европейцев, как жить в Новом свете, а те отплатили им тем, что отобрала у них этот Свет.
 


0

Оцените новость
Новости партнеров:


Комментировать

   




Наша группа Facebook:
  • Яндекс.Метрика

  • Нам пишут
    Все публикуемые материалы принадлежат их владельцам. Использование любых материалов, размещённых на сайте, разрешается при условии размещения кликабильной ссылки на наш сайт.
    Реестровая запись Роскомнадзора № A-1584-97-BLG

    По всем вопросам, жалобам и предложениям: vegchel@yandex.ru
Регистрация